7 — Гречка дикая, татарская или горькая

Универсальный метод у меня зародился в августе 2016 года, после просмотра ролика «Эволюционная теория пола» — выступление Вигена Геодакяна у Александра Гордона.

В эволюции нового признака я выделяю четыре отдельные стадии.

 

В чём спасенье пчеловода?

Александр Бутлеров: «В сильных семьях всё спасенье».

Пчеловождение по башкирски: заботимся лишь о подготовке жилищ для пчёл, которые рассредоточены по лесу, ухаживать за каждой отдельной пчёлосемьёй в такой ситуации не представляется возможным. Строим или чистим борти/колоды, защищаем их от зверей и в конце лета интересуемся урожаем, всё.

Рычков говорил:

Изучение башкирского пчеловодства позволило П. И. Рычкову обобщить и опубликовать в 1767 году в «Трудах Вольного экономического общества» первую отечественную статью по этой отрасли хозяйств «О содержании пчел», которая открыла путь русской национальной оригинальной (не переводной) пчеловодной литературе. По свидетельству автора, бортевое пчеловодство было самым доходным и распространенным промыслом в башкирском крае и не уступало по своему значению скотоводству. «В числе лучших имуществ сего народа, — писал П. И. Рычков, — может быть содержание пчел, которыми он изобилует. Сей род прибыточной экономии исправляют они с таким искусством и расчетом, что едва ли сыщется такой народ, который бы мог их превзойти в пчелиных промыслах».

Я родился и живу в Башкирии, занимаюсь пчелами и задаюсь вопросом: «А как насчет того, что совершенству нет предела?»

Мы о пчелах особо не заботимся, но я не думаю, что в заповеднике Шульган-Таш при этом пчел в лесу также много, как муравьёв, о которых, кстати, тоже никто не заботится. И те и другие — тропические животные — гости из юго-восточной азии. На пути к совершенству мы значительно продвинемся, когда построим такие УМАРТА, что в нашем северном лесу пчелы будут чувствовать себя также комфортно, как муравьи и лес превратится в рассадник пчел.

…Система навигации у них одна и та же…

Пчеловодство имеет дело с насекомыми, которые в своё время расселились из тропиков юго-восточной азии до наших северных широт, расселились без помощи человека, естественным образом. Однако, благодаря высокой потребительской ценности мёда, пчелы настолько интересны для человека, что в настоящее время в природе почти невозможно встретить бесхозную пчелосемью, другими словами, все современные пчелы живут в условиях, искусственно для них созданных.

; колокольный улей был изобретён в 1828 году

Витвицкий: «Вся тайна пчеловодства состоит в том, чтобы совершенно знать свойства пчел и уметь сберегать оные… Кто хочет с успехом разводить пчел, должен, сколь возможно, применяться к образу жизни пчел диких»

«Дикая пчела, можно сказать, сильна, как медведь, между тем как живущая в улье… совсем ныне сделалась хилою»

 

предыдущая страница | следующая страница

Приветствую Вас на своём сайте — проекте освоения Дальневосточного гектара. Меня зовут Камиль Закиров, я пасечник из Башкирии. Свою первую пчелосемью я завёл в 2012-ом году возле Уфы, на следующий год я купил пасеку в глухом районе на самом севере Башкирии, где в чистоте сохранилась среднерусская пчела:

вид пасеки с высоты крыши

Если проехать дальше на север, в Бардымский автономный округ, то достигнешь северной границы ареала липы мелколистной. Травники говорят: «Чем суровее условия произрастания, тем сильнее действие трав». К мёду, собранному северной пчелой, это применимо вдвойне: пчелы тщательнее перерабатывают нектар, готовясь к долгой зимовке. Обозначим это обстоятельство, как сила северной природы.

 

Камчатка — самое северное место добычи мёда на Дальнем Востоке. Пасека Камчатского НИИСХ существует с 1991-го года.

Пчеловоды Камчатки:

Павел Снегур
диссертация:
"Адаптационные способности и хозяйственно - полезные признаки семей дальневосточных пчел в условиях Камчатской области" 2000

статьи:
"Особенности роста и развития пчелиных семей в Камчатской области" 1997
"Особенности кормовой базы пчеловодства и кормообеспеченность пчел в условиях Камчатской области" 1999
"Зимовка пчел под снегом на Камчатке" // Пчеловодство №2 2012
"Возможно ли рентабельное пчеловодство на Камчатке?" 2015

С Павлом Снегуром я консультировался по выбору участка для гектара.

Ещё один камчатский ученый-пчеловод:

Иван Пичушкин
диссертация:
"Разработка научно обоснованной технологии разведения и содержания медоносных пчел в условиях юго-восточной зоны Камчатки" 2005

статьи:
"Медовая мечта Камчатки" // Пчеловодство №7 2004;
"Экологическая чистота продуктов пчеловодства Камчатки" // Пчеловодство №6 2005;
"Пчелы на Камчатке" // Пчеловодство №2 2016

Ознакомившись с работами этих пчеловодов приходим к следующему выводу: несмотря на очень суровые условия пчел на Камчатке держать можно.

 

Всем известно, что западные медики считают своим достижением либо выделение одного единственного вещества, эффективно снимающего болезненный симптом, либо обнаружение главного возбудителя заболевания. Именно за такие достижения выдаются премии. Восточная традиция, наоборот, даже природные средства, обладающие большим количеством сопутствующих агентов, избегает использовать по отдельности, стараясь применять сборы трав. Отметим это, как принцип синергии — согласованное действие многих сил.

Что человека характеризует? Ну, например, выделение маркером понравившихся участков текста в книгах… В детстве, как и многие мои сверстники, я читал романы Юлиана Семенова о Штирлице. Но вот текст, про исцеление Штирлица в затерянной деревушке, где-то на Аргентино-Бразильской границе, меня зацепил всерьёз, возможно, что меня одного:

«…Вождь Квыбырахи, названный Шибблом привычным «Джонни», оказался
высоким, очень сильным мужчиной в широкой набедренной повязке и в некоем подобии шапки из птичьих перьев; на щеках были вытатуированы продольные стрелы, а на лбу — таинственный символ разума: голова индейца с зажмуренными глазами на фоне восходящего солнца.
Он поздоровался с Шибблом достойно, неторопливо, оценивающе, потом кивнул, и крепкие юноши племени бросились к коням путников, чтобы распрячь их, сразу же угадав еле приметный жест вождя.
— Это мой друг, — Шиббл кивнул на Штирлица. — Богатый охотник.
Квыбырахи ограничился сдержанным полупоклоном, руки Штирлицу не протянул, повернулся и неторопливо, ощущая свое величие, направился в хижину из пожелтевших листьев лиан.
Шиббл подтолкнул Штирлица вперед, усмехнулся:
— Только говорите медленно, он слаб в испанском… Подбирайте слова попроще. И сразу же объясните, что вам не нужен его проводник, ищете целителя, прокомплиментируйте его жене, скажите, что все белые знают ее имя и восторгаются ее волшебством.
Выслушав Штирлица, Квыбырахи поинтересовался:
— Вы верите в то, что говорят о ней белые люди?
— Верю.
— Но ведь то, что умеют делать белые врачи, Канксерихи не практикует… Она лечит по-своему… Каждая медицина хороша для своего народа…
— Я верю Канксерихи…
— Хорошо, она займется вами.
Женщина, видимо, была рядом с хижиной, потому что появилась сразу же, без тени смущения или испуга улыбнулась гостям, заметила некоторое удивление в глазах Штирлица и сказала что-то на своем языке.
— Она не умеет объясняться так, как белые, — пояснил вождь. — Я стану переводить ее слова на ваш язык. Она говорит, что вы, — он посмотрел на Штирлица, — никогда еще не видели такой большой и сильной женщины. Это правда?
Действительно, Канксерихи была очень толстой, живот был прямо-таки
громадным, и поэтому обнаженная грудь казалась детской, недоразвитой.
— Я редко встречал таких красивых женщин, — ответил Штирлиц.
Лицо Канксерихи было и впрямь красивым, нежно-шоколадного тона;
красота ее при этом таила в себе не вызов (Штирлиц отчего-то вспомнил подругу Роумэна; воистину, вызывающе красива), а, наоборот, умиротворяющее спокойствие.
Вождь снова кивнул, перевел слова Штирлица женщине, та чуть
улыбнулась и произнесла несколько фраз; говорила она нараспев, словно бы растягивая удовольствие.
— Канксерихи говорит, что вы правы. Она действительно очень красива.
Что вы от нее хотите? Предсказания по поводу вашего здоровья? Или
врачевания?
— И того, и другого.
— Что? — не понял Квыбырахи. — Какого «другого»?
— Он хочет и предсказания, и лечения, — помог Шиббл, повторив
Штирлицу: — Говорите ясными фразами, я же предупреждал.
Женщина пошла в угол дома, вернулась оттуда с большим мешком,
развернула его посреди комнаты и начала раскладывать содержимое вокруг
себя, словно девочка, готовящаяся к игре «во взрослых»: веера, высокую
шапку из перьев, амулеты, острые деревянные палочки, кости, ракушки,
опахала разной величины и цвета, баночки с сушеными травами и длинные,
причудливой формы коренья; присмотревшись, Штирлиц заметил, что все
коренья напоминают людей, замерших в той или иной позе.
Женщина надела на себя высокую шапку из перьев, взяла большое опахало
и вышла на улицу. Штирлиц слышал, как она приказала что-то своим низким
поющим голосом, — сразу же раздался топот босых ног, — потом произнесла
несколько одинаковых, словно заклинание, фраз, и настала тишина.
— Сейчас ей принесут снадобье, — пояснил вождь. — Это сделает
ребенок, потому что он чист. Без снадобья она не сможет делать свое дело,
а вы — излечиться… Чем вы отблагодарите ее? Она после своего дела два
дня лежит без движения, очень устает…
— Вот, пожалуйста, — сказал Шиббл, достав из кармана огрызок
карандаша, три пуговицы, гильзу и красивую пудреницу.
— О, как красиво, — заметил Квыбырахи, взяв пудреницу. — Что это?
— Магический сосуд для окрашивания лица, — ответил Шиббл.
— А зачем окрашивать лицо? — поинтересовался Квыбырахи. — Перед
церемонией обращения к душам отцов с просьбой о ниспослании хорошей охоты?
— Можно, — легко согласился Шиббл. — Но лучше, когда эту мазь
используют перед днем любви.
— Ага, — кивнул вождь, — я понял, — и он положил пудреницу рядом с
собой. — Я недавно взял двух молоденьких жен, попробую окрасить их лица из
вашего магического подарка. Благодарю… Теперь скажите-ка мне, — он
посмотрел на Штирлица, — вы понимаете смысл наших слов, которые необходимо
знать перед тем, как женщина займется вами? Например, смысл слова
«пейотль»?
— Нет, не знаю.
— Он, — вождь кивнул на Шиббла, — знает, пусть объяснит, ему проще.
— На языке науталь, — сказал англичанин, — так обозначают кактус…
Самый маленький, паршивый, а не такой, что растет здесь, в сельве…
Вообще-то странно, — Шиббл усмехнулся, — я расспрашивал наших дурачков с
сачками, которые бабочек ловят, так они говорят, что словечко, нездешнее,
пришло из Мексики… Из пейотля варят зелье… Они его пьют, когда
начинают танцевать — по-своему, с криками, плачем, угрозами, мольбой,
копьями машут… Очень впечатляет. От него дуреешь, в нем сила какая-то,
правда… Выпьешь полстакана и чувствуешь, будто вот-вот взлетишь.
Говорят, что в этом самом… как его…
— Пейотль…
— Память у вас ничего себе… Точно — шпик… Да, так вот, в этом
самом пейотле есть какие-то особые наркотики и витамины, нам, белым,
толком неизвестные, вот и хочется вознестись к дедушке…
— Это вы о боге?
— О ком же еще? В Мексике, говорят, даже религия родилась из-за этого
самого…
— Пейотля.
— Ну, да, верно… Называется «чост данс релиджен», ничего, а?
— Часто пробовали пейотль?
— Один раз. Больше не буду.
— Почему?
— А после него мир маленьким кажется, жить скучно…
Квыбырахи едва заметно улыбнулся и продолжил:
— Вы знаете, что такое м а н и т о?
— Нет.
— Это нужно знать. Он, — Квыбырахи кивнул на Шиббла, — так и не
понял, что это означает… Наверное, он думал о другом и не слушал, что я
ему рассказал… Не поняв м а н и т о, нельзя надеяться на исцеление. Это
незримая сила, которой подчинена жизнь каждого человека. У тебя свой
м а н и т о, у него — другой, а у меня — третий. Сколько на свете людей,
столько и м а н и т о…
— А — бог? — спросил Шиббл. — Бог один. И для всех.
— Так говорят отцы-иезуиты. Поэтому мы и прячемся от них в сельве, —
ответил вождь. — Один не может принадлежать всем. Он не может иметь
столько глаз, чтобы увидеть каждого на земле, как же он может помочь им?
М а н и т о может, потому что опекает каждого, у тебя — твой, у него —
свой, а у меня — мой… Ну, а про скальп вы, белые, знаете, — улыбка его
на этот раз была жесткой. — Вам кажется, что это срезанная кожа с черепа
врага… Когда вы заставляли нас воевать, мы это делали… Но вы не
знаете, отчего мы срезали скальп: ведь значительно легче отрезать голову и
принести мне, вождю, чтобы доказать свою верность делу нашей свободы…
Волосы человека хранят его высшую силу, вот почему нужен скальп. По
волосам человека можно понять его судьбу, Канксерихи умеет это… Если она
получит прядь ваших волос, особенно с макушки, она может помогать вам,
даже когда вы вернетесь в царство вечно спешащих белых.
«Уж не сон ли все это? — подумал Штирлиц. — Середина века, атом,
полеты через океан, а здесь, рядом с аэродромом, тридцать всего миль,
живет индеец, настоящий, не опереточный, и тишина окрест, спокойствие и
надежность, и неторопливый разговор, таинство бытия, у сокрытое в
волосах…»
Канксерихи вошла с двумя плошками, наполненными серо-зеленоватой
жидкостью, вытянула руки и, глядя на Штирлица, что-то негромко пропела.
— Она предлагает вам выбрать напиток, — пояснил вождь. — Чтобы вы не
боялись, белые очень недоверчивы… один выпьет она, другой — вы, на ваше
усмотрение…
Штирлиц взял с левой ладони женщины ч а л н ы г а р б е н’ и медленно
осушил плошку.

_______________

‘ Ч а л н ы г а р б е н (индейск.) — ритуальный напиток из трав.

Женщина сразу же выпила содержимое своей чаши и опустилась на колени,
не сводя круглых, пронзительно-черных глаз с лица Штирлица. Взяв большой
веер, она обмахнула им несколько раз пол вокруг себя, потом положила в
кожаный стаканчик несколько маленьких диковинного цвета и формы ракушек,
две косточки неведомого животного (кости были очень старые, желтоватые, от
частого употребления отполированные), гортанно — совсем другим, резким,
очень высоким голосом — воскликнула что-то и бросила кости и ракушки прямо
перед собой.
Начав раскачиваться над ними, — тело ее сделалось гибким, живот не
мешал плавным, но при этом стремительным движениям — она быстро шептала
что-то, одно ей понятное, и Штирлиц заметил, как на лбу у нее начали
выступать крупные капли пота; он даже чувствовал» как они солоны и
невесомы, удивлялся тому, что никогда раньше не замечал, как много
перламутрового, какого-то таинственного, глубинного высверка сокрыто в
них, и вдруг ощутил, что тело его сделалось очень легким: толкнись
кончиками пальцев в земляной, влажно-теплый пол хижины — и сразу же
поднимешься над землей.
Женщина отбросила свое тело назад, чуть не коснувшись затылком пяток,
взяла другое опахало, поменьше, легко, по-девичьи вскочила, обмела пол
вокруг Штирлица, вернулась на свое место и снова начала раскачиваться,
словно набирая силы для того, чтобы откинуться, а потом так же резко
переломиться в стремительном поклоне, и начала выкрикивать визгливым
голосом короткие, словно приказы, гортанные слова.
Внезапно замерла; пот теперь катился по ее липу, словно капли дождя;
потом прокричала несколько фраз, которые показались Штирлицу бранными, и
снова начала раскачиваться из стороны в сторону.
— Она сказала, — перевел вождь, — что в белом нет злого духа. По
счастью, дурные силы не смогли войти в него. Поэтому его можно вылечить,
хотя он болен после того, как в него попало семь стрел врагов…
«Из меня вытащили семь пуль», — как-то отстраненно подумал Штирлиц;
мысли тоже сделались л е г к и м и, существуя как бы отдельно от тела.
Женщина выбросила кости и ракушки еще раз, поклонилась им — очень
быстро, рьяно даже — раз пятнадцать; пот капал на ракушки, разбиваясь на
крошечные капельки, Штирлиц видел это отчетливо, несколько даже
замедленно, в очень яркой, совершенно четкой цветовой гамме.
Она снова быстро заговорила, продолжая кланяться ракушкам:
— У белого человека болит нога, потому что одна из стрел его врагов
задела главный ствол тела, но это сейчас пройдет, пусть только белый ляжет
на живот, а руки забросит за голову.
Штирлиц быстро лег, удивившись тому, что обычной боли при резком
движении не было сейчас. «Это из-за зелья», — решил он, словно бы думая о
другом человеке, лежавшем на земляном полу, влажном, таившем в себе такие
же влажные пряные запахи, особенно ощутимы были мята и шалфей.
Он почувствовал, как женщина задрала его легкий френч из тропикаля,
прижалась к его спине — именно к тому месту, где пронзало болью, — своим
мокрым от пота лицом, и вдруг он ощутил рвущий, быстрый и глубокий укол; в
голове зазвенело, казалось, что череп медленно раскалывается, разлетаясь
по хижине желто-красными о с к л и з л ы м и кусками.
На какое-то мгновение он, видимо, потерял сознание, потому что, когда
снова открыл глаза, женщина уже стояла на коленях рядом с ним; в зубах у
нее была зажата острая деревянная палочка, такая же, но еще короче,
валялась рядом — со следами крови. «Она меня ею колола», — сонно подумал
Штирлиц. Ему мучительно хотелось спать, потому что той постоянной боли,
которая мучила его последние полтора года, не было более в спине. «А вдруг
у меня отнялись ноги? — подумал он. — Она же говорила про главный ствол
тела, а это позвоночник; она колола меня этой деревянной иглой в
позвоночник. Зачем я придумал поход к курандейро? С болью можно жить, все
люди несут в себе боль, одни меньше, другие больше, а вот если я не смогу
ходить, тогда надо пускать пулю в лоб». Он испуганно пошевелил пальцами
ног — слушались. Тогда он, замерев от страха, приказал себе поднять ноги —
поднялись.
Канксерихи приблизила к его голове свое мокрое лицо. «Какие у нее
громадные глаза, и совсем нет зрачков, она же ничего не видит: словно
сомнамбула». Женщина нащупала его левое ухо, потянула к себе голову, и
снова острая боль в мочке пронзила голову, но так было одно лишь
мгновение, потом он ощутил, как от головы — вниз, по позвоночнику — стало
растекаться волнообразное тепло.
Видимо, иголка осталась в мочке, потому что женщина стала кричать
что-то требовательное, не отрывая взгляда от лица Штирлица.
— Она говорит, — услышал он далекий голос вождя, — что сейчас то зло,
которое принесли в его тело стрелы врагов, будет выходить и он начнет
ощущать в себе силу, которая из него ушла с кровью… Силы вернутся в его
тело, потому что она открыла им путь через мочку уха, ту самую точку,
которая управляет его мужской силой охотника. Только не засыпай, не
закрывай глаза, ты должен чувствовать тепло! Скажи ей, ты чувствуешь
тепло? Ты чувствуешь?! Тогда повтори — «ва-азза-йыр»!
— Вазаыр, — повторил Штирлиц машинально, — чувствую.
— Ты плохо сказал. Повтори: «ва-азза-йыр»!
— Ва-азза-йыр!
— Громче! Говори громче!
— Ва-азза-йыр!
— Вот теперь хорошо… Она спрашивает, ты ощущаешь тепло? Или тебе
только кажется?
— Нет… Я чувствую тепло… Только оно идет по левой части тела, а у
меня ведь болит и справа…
Вождь перевел, Канксерихи что-то грубо закричала. Штирлицу казалось,
что она кричит на него, словно он ее обидел. Потом она прижалась мокрыми
губами к шее, где-то около правого уха, ему показалось, что она высасывает
из него кровь, испугался. Женщина снова откинулась и начала выплевывать на
пол кусочки дерева, маленького кузнечика (какие странные, перепончатые у
него крылья), лапку какого-то маленького зверька, и последнее, что он
увидел, был кусок металла, по форме напоминавший автоматную пулю.
Потом он ничего не видел, потому что тепло пошло в голову и по всей
правой половине тела, но он услыхал тихие слова вождя, обращенные к
Шибблу:
— Сейчас он начнет говорить…
«Ах, зачем я не написал кому-нибудь заранее, что нельзя верить ничему
тому, что я скажу, — подумал Штирлиц. — Все, что я сейчас им скажу,
вызвано наркотиком, это неправда, пусть они слушают меня лицом к лицу,
наедине, ах, ну почему я не предупредил об этом моих друзей? А где они, —
услыхал он в себе какой-то другой голос, — где твои друзья?»
Больше он ничего не видел и не слышал, он только чувствовал тепло во
всем теле — забытое ощущение, он не испытывал этого ощущения с того
майского дня сорок пятого, когда солдатик полоснул по его телу из
автомата, вдавив приклад в свой впалый, совсем еще мальчишеский живот.
«Ему лет семнадцать», — это было последнее, что успел подумать Штирлиц,
прежде чем провалился в пульсирующее забытье…

…Когда Штирлиц открыл глаза, он ощутил себя лежащим на толстой
тростниковой циновке в хижине Квыбырахи, рядом спал Шиббл; вождь широко
раскинулся на белой циновке с каким-то странным, мистическим орнаментом;
Канксерихи быстро ходила вокруг хижины, бормоча что-то монотонное.
Штирлиц пошевелился: боли в теле не было. Он заставил себя преодолеть
страх перед резким движением, который родился в нем после ранения, потому
что каждую минуту боялся потревожить боль, постоянно жившую в нем, и
быстро, не готовя себя, сел, — никакого п р о с т р е л а; какое-то
неудобство было в ухе; потянувшись к мочке, он отдернул руку, потому что
наткнулся на деревянную иглу; по спине его прошла брезгливая судорога —
столь странным было ощущение чего-то чужеродного в теле.
Штирлиц толкнул Шиббла; тот приподнялся на локте, потер глаза, зажег
спичку и посмотрел на часы:
— Ну и ну, — шепнул он, прислушиваясь к монотонному бормотанию
женщины, — вы проспали пятнадцать часов: свалились в два, а сейчас уже
пять… Как себя чувствуете?
— Не поверите…
— Спали вы как убитый… Хорошо?
— Как заново родился…
— Ну-ну…
— А что это она бормочет?
— Вообще-то я не понимаю их языка, но Квыбырахи объяснял: мол, она
всю ночь будет отгонять злых духов, чтобы они сквозь дырку в мочке снова
не вошли в вас… Сейчас возвращается ваш добрый дух. Он говорит, что
женщина должна стеречь вас, пока спите, во сне можно умереть, если она не
углядит за злым духом и он войдет в дырку в мочке, вот она и бормочет,
пятнадцать часов на ногах, с ума сойти…
— Я что-нибудь говорил, пока спал?
Шиббл удивленно посмотрел на него, потом со сладостным подвывом
зевнул:
— Вы?
— Ну, да… Я же слышал, вождь сказал: «Теперь он заговорит».
— Ах да, верно… Она потом долго сидела над вами, слушала, как вы
дышали… И он меня попросил, чтобы я непременно разобрал, какое слово вы
скажете во сне… Я еще удивился: «А может, он ничего не будет говорить?»
А он ответил: «Канксерихи говорит, что он обязательно будет шептать; ей
важно разобрать первое слово. Она определяет, как сложится его будущая
жизнь, вернется ли болезнь, ну и все таксе».
— Что же я сказал? — рассеянно поинтересовался Штирлиц и сразу же
почувствовал, что он перебрал, слишком уж р а с с е я н н о спросил,
негоже так себя прятать, наоборот, демаскируешь.
И верно, Шиббл усмехнулся:
— Вы сказали то, чего бы никогда никому не сказали. Всю правду о себе
сказали. Вот вы теперь где, — он повертел кулаками в воздухе, — с
потрохами.
— Нет, правда, интересно…
— Так и говорите. Вы меня изучаете, как плевок под микроскопом.
Думаете, я так не умею? Еще как умею… А сказали вы какое-то странное
слово, не на испанском… Но ей важно было не слово, а буква, у них же
каждая буква с особым смыслом… А первая буква была «Эс»… Что-то вроде
«Саченько»… Могли такое сказать?
— Мог.
— Что это значит?
— Имя… В Германии тридцатых годов, до тридцать третьего, была такая
песня…
— Так вы немец?
— Нет. Но я там жил довольно долго… Что Канксерихи сказала по
поводу буквы «Эс»?
— Обрадовалась. Потанцевала вокруг вас, всего веерами своими
обмахнула, сказала вождю, что, мол, вы произнесли нужное для здоровья
слово, если оно началось с этой буквы.
«Поди не поверь, — подумал Штирлиц. — Откуда эта индианка может знать
про Сашеньку? Она в моем сердце всегда. Ее нет рядом, но мечта о ней дает
силу жить и счастье верить, что прекрасное прошлое вернется… А если и
нет, то все равно оно будет постоянно определять оставшуюся мне
б е с к о н е ч н о с т ь, то есть те часы, которые мне еще предстоит
прожить: то, что было, всегда в душе моей… Мы до сих пор шарахаемся от
понятий «дух», «душа», хотя понятия эти совершенно разные по своей сути.
Между двумя этими понятиями существует определенное соотношение — не
статичное, как в античности, и не функциональное, то есть современное,
европейское. Некая таинственная магия определяет соотношение между душой и
духом. Мы вульгарно толкуем и понятие «магическое», сразу представляем
фокусника, который шпагу глотает, а ведь понятие вполне предметно, рождено
философской школой Багдада, той, которая дала миру и христианство, и
манихейство, и неоплатонизм, а уж после ислам. Багдад, столица
мавританской школы магического, к математике относилась как к умному
собеседнику, какой уж тут фокусник со шпагой… Как чего не знаем, так
кричим «осанна»! Душа моя, Сашенька, дух твой всегда в моей душе, — разве
эти слова для меня не были магическими, спасительными все эти годы?! Разве
не стали они моей верой?!»
— Вы давно спите? — спросил Штирлиц.
— Не знаю. Не очень. Но я выспался. Мы долго сидели с вождем, он
любит беседовать. Все вожди любят говорить. А может, слушать себя, черт их
разберет.
— А женщина? Она давно отгоняет злых духов?
— Я же говорю: с той минуты, как вы уснули… Слушайте, вам правда
полегчало? Когда вы уснули, лицо у вас, честно говоря, разгладилось и
порозовело. Сам-то я всему этому не верю… Но вы порозовели, что правда,
то правда… Будем вставать?
— Пора идти?
— От вас зависит. Вы меня купили на эти дни, я служу, мне торопиться
некуда… Чем дольше проторчу в сельве, тем деньги будут целее в банке.
Или хотите еще поспать?
— Нет. Я себя чувствую бодро. Какая-то даже, знаете ли, повышенная
активность.
— Будем охотиться?
— Мы далеко от Парагвая?
— Вы имеете в виду столицу?
— Да.
— Дня за четыре дойдем. Рыбачить хотите?
— Можно.
— А ягуара, как понял, отставим?
— Пусть живет.
— Мне легче.
— Тогда двинемся, пока нет солнца. Вы, кстати, хорошо переносите
жару.
— Да, я люблю жару.
— Не все выдерживают здешнюю духоту… Да и влажно очень.
Шиббл поднялся, достал из кармана спички, чиркнул, зажег лучину,
осторожно обложил ее щепочками; запахло сладким дымом; такой дым всегда
ассоциировался у Штирлица с единственным летом, проведенным в Подмосковье,
когда они с отцом жили в маленькой деревушке километрах в пятидесяти от
Москвы со странным названием Малаховка.
Женщина вошла в хижину, бормоча что-то, приблизилась к Штирлицу;
высвет пламени в очаге (Шиббл подложил три сухих поленца,
з а т р е щ а л о) делал ее лицо старым и отечным; в ней сейчас ничего не
осталось от той пышущей здоровьем Канксерихи, которую он видел пятнадцать
часов назад: под глазами — даже на шоколадном лице — были заметны
провалы-тени, белки сделались как у печеночного больного, даже живот,
казалось, опал.
Она что-то сказала ему потухшим, усталым голосом.
Шиббл тронул Квыбырахи за плечо, тот, не поворачиваясь, перевел,
словно и не спал:
— Сейчас она повяжет ему амулет, пусть он не снимает его тридцать три
дня, а вообще-то он теперь здоров.
Женщина повесила ему на кисть тесемочку с костяшкой. Тесемка была
скользкая, свита из какой-то травы, очень крепкая. Штирлиц не удержался,
попробовал ее на разрыв. Потом она вытащила зубами острую деревянную
палочку из мочки и, словно подрубленная, свалилась на пол.
— Теперь она будет спать столько часов, сколько спал белый охотник, —
пояснил вождь. — Она устает после своей работы, несколько дней как не в
себе, очень старается, да и злые духи, которых она отогнала, мстят —
потеряли столько еды, они ж едят человека изнутри, вкусно, не надо
охотиться или ловить рыбу — все в твоем распоряжении… Поди, пойми, когда
они в тебя забираются…

Отъехав километров десять, Шиббл спросил:
— Не хотите попробовать: сможете ли делать то, чего не могли раньше,
до этой… как ее… тьфу, забываю все время…
— Канксерихи, — улыбнулся Штирлиц.
— Да, верно… Чего не могли делать до нее? У вас такие страшные
шрамы от ран, я смотрел, когда она колдовала над вами…
— Попробуем, — сказал Штирлиц и остановил коня. — Мне самому
интересно.
Какую-то секунду он сидел в седле недвижно, потом, переборов барьер
страха (боль, которая живет в тебе месяцы, нарабатывает и осторожность, и
особую манеру п р и с л у ш и в а н и я к самому себе — не заворочается
ли, не поднимется ли еще выше или, наоборот, опустится, — это и порождает
страх, индикатор собственного бессилия), заставил себя резко соскочить на
землю — так, как он умел раньше, до того, как пули разорвали тело и он
ощутил сытный запах собственной крови.
Он смог перебороть страх, побудив свое тело к резкому движению;
однако в те доли секунды, пока его ноги были в воздухе, ужас вновь обуял
Штирлица: «Сейчас я коснусь земли, и боль вернется. Колдунья просто
загипнотизировала меня, и я потеряю сознание. Зачем я все это затеял?!»
Штирлиц зажмурился и подумал, что сейчас упадет, потеряв сознание, а
вокруг острые камни: «Черт, виском бы хоть, и сразу — к папе, в тишину».
Однако сознания не потерял, боли в пояснице не было; он — ликующе —
понял, что ее не будет вовсе, едва лишь ч а с т ь ступни коснулась земли
(кажется, правая?); широко взмахнув руками, он, словно гимнаст,
соскочивший с колец, удержал равновесие, постоял, не двигаясь, счастливый,
потом вытер пот (мгновенно покрылся потом в воздухе, микродоли секунды,
антивремя), посмотрел на Шиббла и счастливо рассмеялся:
— Послушайте, а ведь я ваш должник! Это вы меня сюда привели. Ей
богу, она меня вылечила.
— Попробуйте взброситься в седло, — посоветовал Шиббл. — Вы вчера
забирались на коня, как столетний дед на бабу, смешно смотреть.
Штирлиц вдел ногу в стремя, похлопал коня по атласной, коричневой с
красноватыми переливами шее и, не чувствуя уже страха, легко взбросился в
седло.
— Ну? — спросил Шиббл. — Как?
— Она меня вылечила, — повторил Штирлиц. — Я бы никогда этому не
поверил.
— Если не будете бриться пару дней, станете похожи на ковбоя. Вам
пойдет борода, очень мужественный облик.»

В текстах панчакармы упоминается о внутреннем промасливании животным жиром с оговоркой, что он тяжело усваивается (видимо речь идёт о насыщенных жирах) и применяется только в исключительных случаях, оно и понятно: в Индии не бывает зимы и нет животных, набирающих для зимней спячки ненасыщенные жирные кислоты. Известны целебные свойства барсучьего и медвежьего жира, однако специалисты утверждают, что жир сурков или сусликов гораздо полезнее и легче усваивается. Во-первых, эти животные придерживаются растительной диеты; во-вторых, их спячка — полноценный анабиоз, а медведи и барсуки зимой ворочаются. Рацион евражки при подготовке к спячке состоит из корешков, молодых листочков, почек ивы, грибов, орехов, мхов, лишайников, ягод… Жир камчатского суслика для внутреннего промасливания — апгрейд №3. сделаю закладки, где можно купить семена целебной горькой гречихи: на алиэкспрессе на машалав